Брокерские услуги, Форекс (forex) рынок акций, фьючерс (futures), стокс (stocks), торговые стратегии, инвестирование, статистика торговли forex

160 лет назад Карл Маркс и Фридрих Энгельс издали "Коммунистический манифест" -- документ, который лег в основу мирового коммунистического движения. О плачевных последствиях применения экономических рецептов марксизма сказано очень много. Но Маркс не был единственным экономистом, чьи упражнения больше навредили экономике, чем помогли. Вообще любая доктрина помогала ей развиваться лишь какое-то время, а потом начинала мешать.

Суконная правда

Когда экономика оказывается в трудном положении, советов ждут от экономистов, то есть от людей, которые должны понимать в экономике больше остальных. Но экономистов много, их советы противоречивы, а экономических теорий немногим меньше, чем самих теоретиков. Более того, в прошлом экономические учения порой не столько помогали развитию экономики, сколько ей вредили. А все из-за того, что экономические рецепты, которые идеально работают в одной ситуации, упрямо пытаются применить в другой, в которой они противопоказаны.

Первых европейских экономистов сегодня называют меркантилистами от итальянского слова "торговец". К этим мудрецам начали прислушиваться уже в XVI веке, а в XVII веке их авторитет был непоколебим. Они-то и начали навязывать европейским монархам свои теории, что порой приводило к печальным последствиям.

После открытия Америки самой богатой страной мира стала Испания. Закрома испанских грандов ломились от золотой и серебряной монеты, отчеканенной из переплавленных индейских идолов, и лучшие умы Европы быстро решили, что страна тем богаче, чем больше в ней обращается денег. По тем временам идея была вовсе не плоха. Оборотных средств в тогдашней Европе действительно не хватало, и приток испанских реалов оживил торговлю во всех странах, где испанцы хоть что-нибудь покупали. Но стоило этой здравой идее появиться, как ученые мужи начали придумывать самые нелепые способы ее реализации. Так, генеральный контролер торговли и президент торгового совета Франции Бартелеми Лаффема предлагал Генриху IV Наваррскому строжайше запретить "всем лицам бесполезно хранить серебро, не пуская его в оборот". Такая мера, по мнению чиновника, была необходима, чтобы монеты не оседали в кубышках, а способствовали развитию торговли. Идея не была реализована из-за сильной оппозиции при дворе. Многие тогда считали, что если торговля разовьется, то приедут испанцы и скупят всю Францию, так что одна неудачная идея была побеждена другой, тоже неудачной.

И все же в XVII веке меркантилизм восторжествовал. Большая часть европейских государственных деятелей той эпохи сошлись во мнении, что страна будет богатеть, если будет продавать больше своих товаров и покупать меньше чужих, ведь в таких условиях количество денег будет расти. Идея вновь была здравой, но ее реализация порой оставляла желать лучшего. В частности, английское правительство, следуя рецептам меркантилистов, собственноручно организовало в своей стране экономический кризис. Началось все с того, что влиятельный лондонский торговец Уильям Кокейн решил подмять под себя торговлю английским сукном. До этого торговлю контролировала так называемая Компания купцов-авантюристов, которая вывозила неокрашенное сукно в Голландию. Голландцы окрашивали сукно и перепродавали в другие страны. Кокейн, используя меркантилистские аргументы, убедил правительство, что сукно можно и нужно окрашивать в Англии, потому что окрашенная ткань будет стоить дороже и страна получит больше золота и серебра. В 1615 году Компания купцов-авантюристов была ликвидирована, а на ее месте возникла компания во главе с Кокейном, которая взялась окрашивать сукно. Английские технологии уступали голландским, и конечный продукт оказался неконкурентоспособным. В результате в 1621 году английское сукноделие оказалось в тяжелом кризисе -- товар не находил спроса. Вскоре англичане снова принялись возить неокрашенное сукно в голландские порты.

Тем временем во Франции меркантилисты старались убедить короля, что страна должна как можно больше экспортировать и по возможности ничего не ввозить, поскольку, по словам одного из них, "Франция -- единственная монархия, которая может обойтись без всех своих соседей, а из них никто без нее обойтись не может". При этом никто из ученых мужей не знал, как приучить французское купечество, не привыкшее к мореплаванию, к борьбе за иностранные рынки. Один из проектов, например, советовал королю своим указом обязать купцов каждой провинции объединиться в торговую компанию по голландскому образцу и немедленно приступить к заморской торговле. И все же меркантилистские проекты нашли свое воплощение во французской экономической политике.

Отнять и поделить

Главным французским меркантилистом XVII века стал бывший секретарь кардинала Мазарини Жан-Батист Кольбер. Именно он обратил внимание молодого Людовика XIV на злоупотребления всемогущего главного интенданта Фуке, которого "король-солнце" после этого сгноил в замке Пиньероль. В 1661 году Кольбер занял место поверженного Фуке и стал фактическим хозяином французской экономики, в каковой роли и оставался до своей смерти в 1683 году. Кольбер был практиком, а не теоретиком, но вдохновение он черпал у мыслителей меркантилистской школы.

Надо сказать, что экономические мыслители XVII века представляли себе состояние тогдашней экономики довольно смутно. В том не было их вины, поскольку статистика находилась в зачаточном состоянии. Но когда они чего-то не знали, то начинали выдумывать. Например, блестящий английский экономист Уильям Петти, обогативший политэкономический лексикон такими выражениями, как "всеобщая занятость" или "при прочих равных условиях", однажды придумал весьма остроумный способ определить численность населения туманного Альбиона. Для начала он решил сосчитать жителей Лондона. Петти узнал, сколько покойников похоронили за год на лондонских кладбищах, и, предположив, что каждый год умирает каждый тридцатый лондонец, умножил количество покойников на 30. Полученный результат он умножил на восемь, потому как знал, что вся страна платит налогов в восемь раз больше, чем город Лондон. То, что получилось в итоге, Уильям Петти считал приблизительно равным искомой численности населения.

Кольбер в своей практике тоже исходил из цифр, взятых с потолка. Он, например, полагал, что всего в мире существует 20 тыс. торговых кораблей, причем это число никогда не меняется, поскольку, "несомненно, в Европе всегда существует один и тот же уровень потребления товаров, а торговля ими переходит от одной нации к другой". Но если объемы торговли не меняются, то денежные потоки тоже одинаковы. Поэтому единственный способ сделать Францию богаче -- отобрать часть торговли у других держав, прежде всего у Голландии. Кольбер прямо говорил, что его задача -- увеличить количество звонкой монеты, обращающейся во Франции, чего нельзя достичь, "не отняв ее в том же количестве у соседних стран".

Чтобы отнять деньги у соседей, Кольбер решил завести во Франции предприятия по производству тех изделий, которые в стране еще не производились, одновременно сократив импорт. Вскоре под государственным патронажем возникли мануфактуры, производившие самые разные товары от стальной проволоки до шерстяных носков. Ввозные пошлины тем временем были подняты до 50% от стоимости товаров, так что импорт практически умер. Одновременно поощрялось судоходство: правительство субсидировало строительство торговых кораблей, запрещало фрахт французских судов иностранцами и запрещало иностранным кораблям посещать французские колонии.

Все эти меры выглядели весьма полезными, но у реформ Кольбера была своя изнанка. Прежде всего, правительство, создав промышленность, считало своим долгом максимально ее регламентировать. Эдикты, в которых фиксировались требования к качеству товаров, исчислялись сотнями. В одном из этих постановлений, например, говорилось, что торговец, у которого будет найдена шерстяная ткань, не соответствующая госстандарту хотя бы по трем пунктам, должен быть привязан к позорному столбу, а рулон некачественной ткани должен болтаться у него на шее.

Кольбер надеялся, что более качественная продукция поможет вытеснить конкурентов, но на деле все получилось наоборот. В те годы французские шерстяные ткани конкурировали с английскими на турецком рынке. Английский товар был откровенно плох. Один из английских купцов сетовал: "Когда турок прочесывает ткань и находит тут и там дыры и погрешности, тогда он ставит под сомнение нашу христианскую веру". Но английская ткань стоила на 20-30% дешевле, чем качественная французская, и турки покупали у англичан. Была у Франции и другая беда. Чтобы стимулировать развитие морской торговли, Кольбер развивал промышленность за счет сельского хозяйства. Налоги постоянно росли, а неплательщиков сурово наказывали. За недоимки у крестьянина отбирали дом, скот и инвентарь. В результате к концу правления Кольбера по морям плавали сотни французских торговых кораблей, но сельское хозяйство было разорено, а промышленность зачастую работала в убыток. Французы так и не стали великой торговой нацией, потому что с голландцами и англичанами в этом деле тягаться было тяжело. А вот упадок земледелия ощущался не один десяток лет, что привело в конечном итоге к многочисленным голодным бунтам и революции.

"Самое благородное господство"

XVIII век подарил миру нескольких великих экономистов, включая Адама Смита и Давида Рикардо. Оба они, как известно, выступали за свободу предпринимательства, которая благодаря "невидимой руке рынка" всегда идет на пользу обществу. Идеи классиков политэкономии, как и идеи меркантилистов, были весьма разумными. Но довольно скоро нашлись люди, которые начали развивать их в довольно спорном направлении. В 1804 году в Англии родился человек, которому было суждено сыграть неоднозначную роль в истории своей родины. Звали его Ричард Кобден, и был он сыном мелкого предпринимателя. В юные годы Кобден работал коммивояжером в фирме своего дяди, и уже тогда тот предупреждал Ричарда, что любовь к наукам не пойдет на пользу его деловой карьере. Но Кобден любил читать умные книжки и ничего с этим поделать не мог. В 1828 году он и двое его друзей основали в Манчестере фирму по производству хлопчатобумажных тканей, и дело пошло. Фирма процветала, но Кобдена все так же тянуло к ученым занятиям, и вскоре он, бросив личное руководство бизнесом, отправился путешествовать по миру. После возвращения его занимали уже только экономические теории и политическая карьера.

Кобден стал проповедовать две идеи -- пацифизм и свободу торговли. Причем, если Адам Смит и Давид Рикардо говорили в основном об экономической свободе внутри страны, то Кобден верил в необходимость международной свободной торговли. Он считал, что экономика будет процветать, если каждая страна будет свободно приобретать то, что для нее необходимо. Таким образом, страны будут нуждаться друг в друге, и войнам придет конец. Трезвый расчет тоже присутствовал. Кобден, как и другие манчестерские предприниматели, нуждался в зарубежном сбыте. Чтобы иностранцы могли покупать манчестерскую продукцию, нужно было, чтобы у этих иностранцев имелись деньги. И их зарубежным потребителям английской мануфактуры могли бы дать сами англичане, если бы покупали больше зарубежного зерна. Но в Англии были свои аграрии, которые еще во времена наполеоновских войн пролоббировали так называемые хлебные законы, вводившие высокие таможенные тарифы на ввоз зерна. Эти-то хлебные законы Кобден и задумал отменить. Иначе говоря, манчестерские предприниматели захотели отнять у британских землевладельцев прибыль, которую тем давали покровительственные пошлины.

В 1838 году Кобден и его единомышленники основали Лигу против хлебных законов, которая начала агитировать за понижение тарифов на зерно. По свидетельству современника, пробиться на лекции агитаторов лиги было почти невозможно: "Стечение публики было так велико, что оказалось необходимым искать более обширное помещение в театре. Но скоро и это здание оказалось тесным, и многим желающим нужно было отказывать в билетах". Успехом в Лондоне дело не ограничилось: "Скоро лига не довольствовалась уже речами в одних городах; Кобден отправился в земледельческие графства, где хлебная монополия больше всего имела защитников между фермерами, и там часто на открытом месте (например, в Хатфорде), с высоты вагона говорил собранию нескольких тысяч земледельцев о собственной их выгоде, какой они первые воспользуются от введения свободной торговли. И эти собрания всегда соглашались с его доказательствами". Усилия лиги не пропали даром, и в 1846 году хлебные законы были отменены парламентом. Цены на зерно упали, чему были рады и в Англии, и за рубежом. Так, уже в 1847 году Кобдена с восторгом принимали в Москве. Газеты писали в связи с этим визитом: "И для русского хлеба открыт теперь беспошлинный ввоз в английские пристани: честь и благодарность великому чужеземцу!"

Английские промышленники ликовали. В середине XIX века Англия была единственной развитой промышленной державой мира, и английские промтовары не встречали конкуренции. При этом британцы считали, что свободная торговля поможет им завоевать мир, не пролив и капли крови. В этом смысле показательна речь одного из соратников Кобдена по поводу территориального спора с США из-за Орегона -- тогда английской колонии. Политик предлагал отдать Орегон, но завоевать Америку: "Не посылая ни одного полка или линейного корабля, без бомбардирования городов и без пролития крови свободная торговля подчинит нам не только Орегон, но и Соединенные Штаты. Тогда не будет ни одного расчистителя лесов, который бы не носил манчестерской ливреи, ни одного охотника, на ружье которого не было бы шеффилдского клейма, а в то же время льняные изделия Спиталфилда будут служить английским знаменем, развевающимся на берегах Миссури. Орегон тогда будет действительно завоеван и станет платить дань нашим промышленникам, потому что будет добровольно для нас трудиться. Для нас он станет производить пшеницу и присылать откормленный скот; но для этого не нужно английского губернатора, который бы спорил с местными законодательными властями, или английских солдат, удерживающих спокойствие посредством штыков. Свободная торговля -- вот самое благородное господство и самое верное завоевание".